Острое желание заблокировать оновную часть записей)...

Там снова послышался этот шум. Звуки были резкие, отрывистые,
надоедливые, уже узнаваемые; но сейчас они вызывали острое, мучительное
ощущение, - видимо, за эти дни он от них отвык.
Они гулко отдавались в голове - глухие, болезненные. Казалось, череп у
него заполняется сотами. Они вырастали, закручиваясь восходящими спиралями,
и ударяли его изнутри, заставляя вибрировать верхушки позвонков в нервном,
неустойчивом ритме, в каком вибрировало и все тело. Что-то разладилось в
устройстве его крепкого человеческого организма: что-то действовавшее до
того нормальным образом - и теперь стучало у него в голове сухими, жесткими
ударами молотка, чья-то рука, лишенная плоти, как у скелета, ударяла по
черепу, и это заставляло его вспоминать самые горькие в жизни минуты.
Подсознательным движением он сжал кулаки и поднес их к голубовато-фиолетовым
артериям на висках, стараясь раздавить невыносимую боль. Ему хотелось взять
в руки и ощутить ладонями этот шум, который дырявил его сознание острием
алмазной иглы. Мускулы его напряглись, словно у кота, стоило ему только
представить себе, как он преследует его, этот шум, в самых чувствительных
участках воспаленного мозга, попавшего в лапы лихорадки. Вот он уже настиг
его. Нет. Шкура у этого шума скользкая, почти неосязаемая. Но он все-таки
доберется до него благодаря хорошо продуманным приемам и будет долго, до
самого конца, сжимать его изо всех сил своего отчаяния. Он не позволит ему
больше проникать в его слух; пусть он выйдет у него изо рта, через каждую
пору, из глаз, которые вылезут из орбит и ослепнут, следя за тем, как шум
этот выходит из глубин охваченного лихорадкой мрака. Он не позволит, чтобы
тот выдавливал из него осколки кристалликов, сверкающие снежинки на
внутренних стенках черепа. Вот Какой это был шум: нескончаемый, и такой,
будто ребенка ударяли головой о каменную стену. Когда резко ударяют
чем-нибудь о твердую поверхность природных образований. Шум перестанет его
мучить, если окружить его, изолировать. Отрезать и отрезать по куску от его
собственной тени. И схватить. Сжать его, теперь уже наверняка; изо всех сил
швырнуть на пол и яростно топтать до тех пор, пока он уже действительно не
сможет пошевелиться; и тогда скажет, задыхаясь, что он убил шум, который
мучил его, который сводил с ума и который теперь валяется на полу, как самая
обычная вещь, - превратившись в остывшего покойника.
Но ему никак было не сжать виски. Руки стали короткими, словно у
карлика, - маленькие, толстые, жирные руки. Он попробовал встряхнуть
головой. Встряхнул. Шум в голове возник с новой силой, он становился все
более жестким, усиливался и тяжелел от собственной силы. Он был жесткий и
тяжелый. Такой жесткий и такой тяжелый, что, когда настигнешь его и
уничтожишь, будет казаться, что оборвал лепестки свинцового цветка.
Он слышал этот шум с той же настойчивостью и раньше. Например, когда
умер первый раз. Когда - перед тем, как увидеть труп - понял: этот труп -
его собственный. Он осмотрел его и потрогал. Тело оказалось неосязаемым,
неощутимым, несуществующим. Он действительно стал трупом и уже чувствовал,
как его тело, молодое и пораженное болезнью, заполняет смерть. Воздух во
всем доме сгустился, будто пропитался цементом, а внутри этой густоты - там,
где предметы оставались такими же, будто это все еще был обычный воздух, -
внутри был он, заботливо упрятанный в гроб из твердого, но прозрачного
цемента. В тот раз в голове у него возник этот самый шум. Какими чужими и
холодными казались ему стопы его ног; там, на другом конце гроба, лежала
подушка, потому что ящик был великоват для него и надо было подогнать по
росту, приладить к мертвому телу эту новую и последнюю его одежду. Его
покрыли белым покрывалом и подвязали челюсть платком. Он казался себе очень
красивым в этом саване, смертельно красивым.
Он лежал в гробу, готовый к погребению, и, однако, знал, что не умер. И
если бы он попытался встать, ему удалось бы это без труда. По крайней мере
мысленно. Но делать этого не стоило. Уж лучше умереть там, умереть от
смерти, которой, в сущности, и была его болезнь. Когда-то врач сухо сказал
его матери:
- Сеньора, ваш ребенок тяжело болен - все равно что мертв. Однако,-
продолжал он,- мы сделаем все возможное, чтобы продлить ему жизнь и оттянуть
смерть. Благодаря комплексной системе самонасыщения мы добьемся продолжения
органических функций. Изменятся только двигательные функции, будут
затруднены одновременные движения. О том, что он жив, мы будем знать по его
росту, - расти он будет обычным порядком, просто-напросто смерть заживо.
Подлинная, действительная смерть...
Он помнил эти слова, хотя и смутно. А может, он никогда их не слышал и
они были измышлением его мозга, когда поднялась температура во время кризиса
тифозной горячки.
Когда он утопал в бреду. Когда читал истории о набальзамированных
фараонах. Когда поднималась температура, он чувствовал себя ее
протагонистом. Тогда и началось что-то вроде пустоты, из которой состояла
его жизнь. С тех пор он перестают различать, какие события случились на
самом деле, а какие ему пригрезились. Поэтому он и сомневался сейчас. Может
быть, врач никогда и не говорил об этой странной смерти заживо. Ведь это
алогично, парадоксально, это просто противоречит само себе. И это заставляет
его подозревать, что он на самом деле умер. Вот уже восемнадцать лет, как
это произошло.
Тогда - ему было семь лет, когда он умер - его мать заказала для него
маленький гроб из свежеспиленной древесины, гроб для ребенка, но врач велел
сделать ящик побольше, как для нормального взрослого, а то этот, маленький,
мог бы замедлить рост, и в результате получился бы деформированный мертвец
или живой урод. Или из-за того, что задержится рост, нельзя будет заметить
улучшение. Учитывая подобное развитие событий, мать заказала большой гроб,
как для умершего подростка, и положила в ногах три подушки, чтобы гроб был
впору.
Вскоре он начал расти внутри ящика, да так, что каждый год нужно было
понемногу вынимать перья из подушки, лежавшей к нему ближе всех, чтобы
освободить место. Так прошла половина жизни. Восемнадцать лет. (Теперь ему
было двадцать пять.) Он дорос до своих окончательных, нормальных размеров.
Столяр и врач ошиблись в расчетах, и гроб получился на полметра больше, чем
нужно. Они думали, что он будет такого же роста, как его отец, который был
похож на первобытного гиганта. Но он таким не стал. Единственное, что он
унаследовал, - это бороду "лопатой". Пепельную густую бороду, которую
приводила в порядок его мать, чтобы он выглядел в гробу достойно. Борода
ужасно мешала ему в жаркие дни.
Но было еще кое-что беспокоившее его больше, чем этот шум. Это были
крысы. Особенно когда он был ребенком, ничто так не мучило его и не
приводило в такой ужас, как крысы. Именно эти мерзкие животные сбегались на
запах горящих свечей, которые ставили у него в ногах. Они обгладывали его
одежду, и он знал, что очень скоро они возьмутся за него самого и начнут
глодать его плоть. Однажды ему удалось их увидеть: пять крыс, скользких и
блестящих, забрались в гроб, вскарабкавшись по ножке стола, и сожрали его.
Когда мать обнаружит это, она увидит только его останки, только твердые
холодные кости. Но самый большой ужас он испытал не оттого, что крысы могут
его съесть. В конце концов, он мог бы продолжать жить в виде скелета. Больше
всего его мучил врожденный ужас перед этими зверьми. У него волосы вставали
дыбом, стоило ему только подумать об этих существах, покрытых шерстью,
которые бегали по всему телу, проникали в каждую складку кожи и царапали
губы своими холодными лапами. Одна из них добралась до его век и стала
грызть роговицу. Когда она отчаянно пыталась продырявить сетчатку, он видел,
какая она огромная, безобразная. Тогда он подумал, что умирает еще раз, и
целиком отдался обморочной неизбежности.
Он вспомнил, что достиг взрослого возраста. Ему было двадцать пять, и
это означало, что больше он расти не будет. Черты лица его определились,
стали жесткими. Но если бы он выздоровел, то не мог бы говорить о своем
детстве. У него не было детства. Он прожил его мертвым.
Пока совершался переход от детства к отрочеству, у его матери было
много тревог и опасений. Она беспокоилась о поддержании чистоты в гробу и в
комнате вообще. Она часто меняла цветы в вазах и каждый день открывала
форточки, чтобы проветрить комнату. С каким удовлетворением любовалась она
отметкой на сантиметре, когда убеждалась, что он вырос еще немного! Она
испытывала материнскую гордость, видя его живым. Заботилась мать и о том,
чтобы в доме не было посторонних. В конце концов, многолетнее пребывание
мертвеца в жилой комнате могло быть кому-то неприятно и необъяснимо. Это
была самоотверженная женщина. Но скоро ее оптимизм начал убывать. В
последние годы она с грустью смотрела на сантиметр. Ее ребенок перестал
расти. За последние месяцы его рост не увеличился ни на один дюйм. Мать
знала, что очень трудно найти какой-либо другой способ, с помощью которого
можно было бы обнаружить признаки жизни в ее дорогом покойнике. Она боялась,
что однажды утром он встретит ее действительно мертвым, так что каждый день
он видел, как она осторожно подходит к его ящику и обнюхивает его. Она впала
в безысходное отчаяние. Последнее время мать уже не была такой внимательной
и даже не брала в руки сантиметр. Она знала, что он больше не растет.
И он знал, что теперь действительно умер. Знал по мирному спокойствию,
в котором пребывал его организм. Все разладилось. Едва уловимые удары
сердца, которые мог ощутить только он сам, исчезали совсем, заглушаемые
ударами пульса. Удары были тяжелые, будто их влекла призывная могучая сила
первородной субстанции - земли. Казалось, его влечет к себе с необоримой
мощью сила притяжения. Он был тяжелым, как безвозвратно умерший человек.
Зато теперь он мог отдохнуть. Именно так. Ему даже не надо было дышать,
чтобы жить в смерти.
В его воображении, не прикасаясь к нему, прошли, одно за другим,
воспоминания. Там, на жесткой подушке, покоилась его голова, слегка
повернутая влево. Он представил себе, что его полуоткрытый рот - это узкий
берег прохлады, которая заполняла его гортань множеством мелких градин. Он
был сломан, словно двадцатипятилетнее дерево. Он попытался закрыть рот.
Платок, которым была подвязана челюсть, ослаб. Он не мог даже улечься,
устроиться таким образом, чтобы принять достойную позу. Мускулы и сочленения
уже не слушались его, но отзывались на сигналы нервной системы. Он уже был
не таким, как восемнадцать лет назад, - нормальным ребенком, который мог
двигаться, как ему нравится. Он чувствовал свои бессильные руки, прижатые к
обитым ватой стенкам гроба, руки, которые ему уже никогда не будут
повиноваться. Живот был твердым, как ореховая скорлупа. Затем ноги - прямые,
правильной формы, по которым можно изучать анатомию человека. Покоясь в
гробу, его тело становилось тяжелее, но все происходило тихо, без
какого-либо беспокойства, как будто мир вокруг замер и никто не нарушает
этой тишины; будто легкие земли перестали дышать, чтобы не тревожить
невесомый покой воздуха. Он чувствовал себя счастливым, как ребенок, который
лежит на прохладной упругой траве и смотрит на плывущие в вечернем небе
облака. Он был счастлив, хотя знал, что умер, что навсегда упокоился в
деревянном ящике, обитом искусственным шелком. Ум его был необыкновенно
ясен. Это было не так, как после первой смерти, когда он чувствовал, что
отупел и ничего не воспринимает. Четыре свечи, поставленные вокруг него и
обновлявшиеся каждые три месяца, почти истаяли, как раз когда они были так
нужны! Он почувствовал близкую свежесть влажных фиалок, которые его мать
принесла утром. Он чувствовал, как свежесть исходит и от белых лилий, и от
роз. Но вся эта пугающая реальность не причиняла ему никакого беспокойства,
- напротив, он был счастлив, совсем один, наедине со своим одиночеством.
Может быть, ему станет страшно потом?
Кто знает. Жестоко было думать о той минуте, когда молоток вобьет
гвозди в свежую древесину и гроб заскрипит в крепнущей надежде снова стать
деревом. Его тело, теперь увлекаемое высшей силой земли, опустится на
влажное дно, глинистое и мягкое, и там, наверху, заглушаемые четырьмя
кубометрами земли, затихнут последние удары погребения. Нет. Ему и тогда не
будет страшно. Это будет продолжением его смерти, самым естественным
продолжением его нового состояния.
Его тело уже не сохраняло ни одного градуса тепла, мозг застыл, и
снежинки проникли даже в костный мозг. Как просто оказалось привыкнуть к
новой жизни, жизни мертвеца! Однажды - несмотря ни на что - он почувствует,
как развалится на части его прочный каркас; и когда он захочет ощутить
каждое из своих сочленений, у него уже ничего не получится. Он поймет, что у
него больше нет определенной, точной формы, и сумеет смириться с тем, что
потерял свое совершенное анатомическое устройство двадцатипятилетнего
человека и превратился в бесформенную горсть праха, без всяких
геометрических очертаний.
В библейский прах смерти. Может быть, тогда его охватит легкая тоска -
тоска по тому, что он уже не настоящий труп, имеющий анатомию, а труп
воображаемый, абстрактный, существующий только в смутных воспоминаниях
родственников. Он поймет, что теперь будет подниматься по капиллярам
какой-нибудь яблони и однажды будет разбужен проголодавшимся ребенком,
который надкусит его осенним утром. Он узнает тогда - и от этого ему
сделается грустно, - что утратил гармоническое единство и теперь не является
даже самым обыкновенным покойником, мертвецом, как все прочие мертвецы.
Последнюю ночь он провел счастливо, в обществе собственного трупа.
Но с наступлением нового дня, когда первые лучи нежаркого солнца
проникли в приоткрытое окно, он почувствовал, что кожа стала мягкой. Минуту
он оглядывал себя. Спокойно, тщательно. Подождал, пока до него долетит
ветерок. Сомнений быть не могло: от него пахло. За ночь мертвая плоть начала
разлагаться. Его организм стал разрушаться и гнить, как тело любого
покойника. Запах, несомненно, был, - запах тухлого мяса, который то исчезал,
то вновь появлялся уже с новой силой. Тело стало разлагаться из-за жары, в
прошлую ночь. Да. Он гнил. Через несколько часов придет мать, чтобы поменять
цветы, и с порога ее окутает запах гниющей плоти. И тогда его унесут, чтобы
предать вечному сну второй смерти среди прочих мертвецов.
Вдруг страх толкнул его в спину. Страх! Какое глубокое, какое значащее
слово! Теперь он был охвачен страхом, физическим, подлинным. Что это
означает? Он прекрасно понял и содрогнулся: наверное, он не умер. Они
поместили его сюда, в этот ящик, который он прекрасно чувствовал всем телом:
мягкий, подбитый ватой, ужасающе удобный; а призрак страха открыл ему окно в
действительность: его похоронили живым!
Он не мог быть мертвым, поскольку ясно отдавал себе отчет во всем, что
происходит, он чувствовал шепот жизни вокруг. Мягкий аромат гелиотропов,
проникавший в открытое окно, смешивался с этим его запахом. Он отчетливо
услышал, как тихо плещется вода в пруду. Как не переставая стрекочет сверчок
в углу, полагая, что еще не рассвело.
Все говорило ему, что он не умер. Все, кроме запаха. Но как он узнал,
что этот запах исходит от него? Может быть, мать забыла поменять воду в
вазах и это гниют стебли цветов? А может быть, гниет крыса, которую кошка
притащила в его комнату? Нет. Это не может быть его запахом.
Всего несколько минут назад он был счастлив, что умер, потому что
считал себя мертвым. Потому что мертвый может быть счастливым в своем
непоправимом положении. Но живой не может примириться с тем, что его
похоронили заживо. Однако его тело не подчинялось ему. Он не мог выразить
то, что хотел, и это внушало ему ужас - самый большой ужас в его жизни и в
его смерти. Его похоронили заживо. Он сможет это почувствовать. Ощутить ту
минуту, когда будут заколачивать гроб. Почувствовать невесомость своего
тела, которое будут поддерживать плечи друзей, в то время как гнетущая тоска
и отчаяние будут расти в нем с каждым шагом похоронной процессии.
Бесполезно будет пытаться подняться, взывать изо всех своих слабых сил,
бесполезно стучать, лежа внутри темного тесного гроба, пытаясь дать им
знать, что он еще жив и что они идут хоронить его заживо. Это будет
бесполезно: его мышцы и тогда не ответят на тревожный и последний призыв
нервной системы.
Он услышал шум в соседней комнате. Он что, спал? Вся эта жизнь мертвеца
была кошмарным сном? Однако звон посуды продолжал слышаться. Ему сделалось
грустно, может быть даже неприятно. от этого шума. Захотелось, чтобы вся
посуда в мире взяла и разбилась, там, рядом с ним, чтобы какая-то внешняя
причина пробудила то, что его воля была уже бессильна пробудить.
Но нет. Это не было сном. Он был уверен: если бы это был сон, его
последняя попытка вернуться к реальности не потерпела бы поражения. Он
никогда уже не проснется. Он чувствовал податливость щелка в гробу и запах,
который окутал его так сильно, что он даже усомнился, от него ли это пахнет.
Ему захотелось увидеть родственников, прежде чем он начнет разлагаться,
чтобы вид гнилого мяса не вызвал у них отвращения. Соседи в ужасе бросятся
от гроба врассыпную, прижимая к носам платки. Их будет рвать. Нет. Не надо
такого. Пусть лучше его похоронят. Лучше покончить со всем этим как можно
раньше. Он и сам уже хотел отделаться от собственного трупа. Теперь он знал,
что действительно умер или, может быть, жив, но так, что это уже ничего не
значит для него. Все равно. В любом случае запах слышался все настойчивее.
Смирившись, он бы слушал последние молитвы, последние слова, звучащие
на скверной латыни, нечетко повторяемые собравшимися. Ветер кладбищенских
костей, наполненный прахом, проникнет в его кости и, может быть, немного
рассеет этот запах. Быть может, - кто знает?! - неизбежность происходящего
заставит его очнуться от летаргического сна. Когда он почувствует, что
плавает в собственном поту, в густой вязкой жидкости, вроде той, в которой
он плавал до рождения в утробе матери. Тогда, быть может, он станет живым.
Но он уже так смирился со смертью, что, возможно, от смирения и умер.




Это первый рассказ Маркеса,написанный им в 19 лет после прочтения Кафки"Превращение".Рассказ вошел в сборник"Глаза голубой собаки".

Я люблю того, кто не придет.
Кто не сядет пить чай
за одним столом.
Кто никогда, никогда
не приходил в мой дом.
Я люблю того,
кто спит по ночам,
опустив веки в ночную печаль.
Дрожит фитиль его огня
и гаснет в свете дня.

А мы с тобою уже далеко от земли.
Ты умеешь летать. Я умею любить.
Ты любишь мечтать. А я люблю петь.
И наши страны давно стали одной.
Hаши войны давно превратились в парад.
Ты так долго этого ждал. Почему ты не рад?

Медленный стук чужих шагов.
Вечер не время для врагов и для звонков.
Я недостаточно сильна.
Давит всей тяжестью вина,
но не до дна.

Я люблю того кто держит в руке
ключ от дверей, что всегда на замке,
кто знает маршруты ночных поездов
до дальних городов.
Я люблю того, кто видит мой цвет,
кто рядом со мной, когда меня нет.
И слезы мои - его глаза, как соль на парусах.

А мы с тобою уже далеко от земли...

О любви написано так много, что, пожалуй, ничего нового не скажешь. Но так как про нее пишут обычно гадости оттенка собачьего, и это считается особенно важным и занимательным, то остается область менее исследованная, а именно любовная простота и беззаветность, когда самого себя человек берет за скобку и больше не видит, а весь мир, и вся радость, и вся красота, и все благородство воплощается в другом человеке, который стоит перед ним денно и нощно, в необыкновенном сиянии, лучезарный без пятнышка, милый до сладости и душевного таянья, всех на свете лучше и единственно необходимый и во всех поступках оправданный и святой, так что хочется зажечь перед ним лампадку и бить земные поклоны. Эта влюбленность и это обожествление выше той любви, когда "она" будто бы потеряла сознание, а "он", надрываясь от тяжести, тащит ее через две комнаты в третью, после чего им на некоторое время становится скучно и нечего делать; и уж второй раз он ее не потащит, только для первого раза старался, и идет она просто своими ногами, а он за ней, неспешно докуривая папиросу,-- так что и любовь сразу идет на ущерб. Такая любовь обычно изображается в романах, иногда занятно, с разными еще подробностями, и чем их больше, тем и роман считается лучше. Кончается же тем, что ее тащит уже другой, а первый хоть для виду и обижается, но на самом деле думает: "Слава тебе, Господи, а я пойду любить в другом месте или просто отдохну". Нет, совсем не так полюбил и любил мой герой, может быть, потому, что был человеком на возрасте, сорок с лишним или все пятьдесят, основательным, устроенным, отнюдь не лысым, с небольшой бородой, высшим образованием, отличным аппетитом, независимым положением, серыми глазами и неистраченным сердцем. Рост несколько ниже среднего, походка устойчивая, пальцы короткие с припухлостями, лицо, совесть и белье чистые, пиджак темно-серый, в едва намеченную клетку синеватых нитей, в одном кармане бумажник, в другом документы, носовой платок с меткой гладью, зубы ровные, крайних коренных нет, но выпали не сами, а извлечены зубным врачом, очень хорошим, принимающим только по записи, телефон Дантон тридцать два зеро семь; да еще находишься к нему, так как, поковыряв минут десять, просит прийти через два дня и записывает в большой книге, делая на личной карточке, на изображенной в ней челюсти, пометку -- где и что сегодня ковырял. Перед тем как жениться, описываемый мною герой привел зубы в полный порядок, обновил гардероб, добавив теплый костюм домашний, лаковые башмаки, две пижамы, двенадцать отложных воротничков с длинными кончиками, галстуков четыре длинных и один для смокинга, голубых кальсон шесть, шелковых рубашек три, мохна-тых полотенец столько-то, носки со стрелкой и без стрелки и все прочее, в чем был недостаток. И три новые шляпы: котелок, мягкая и кепка для поездок,-- и так он уехал из мира холостого в мир семейного счастья и разделенной любви. Перечень предметов сделан нами умышленно, как бы в легкую насмешку над вот каким буржуем: все у него в порядке и все предусмотрено. Это чтобы отметить, каким человек был раньше, до встречи и совместной жизни с женщиной, которую он полюбил так, как редко кому может присниться. В этом и весь рассказ, в силе любви, событий же никаких и не будет Такая любовь сама по себе событие, к которому прибавлять нечего. Она, его жена, ничем особенным, говоря по совести, не выделялась из среды живых существ. Была молода, что, конечно, очень хорошо, наилучшее качество женщины. Красива -- не знаю, но ничего себе. В ней была та физическая приятность женщины, когда сразу видно: если ее нечаянно заденешь, то не ушибешься и не уколешься, а даже хорошо; так ласков бывает к шарам борт хорошего биллиарда; так скачут плоские камушки по гладкой воде; так цирковой гимнаст падает в предохраняющую сетку. Приятно было в ней и то, что, совсем не будучи дурой, она была чувствительно-глупенькой, и носик ее был приподнят и притуплен, видимо -- теплый, как у проснувшейся собачки, перед тем спавшей калачиком, мордочкой в собственную печурку; и тогда у собачки это уже не признак нездоровья, а, наоборот, совершенного благополучия: вертит хвостиком и томно улыбается. И руки у нее были не из тех маленьких и худосочных, как у кен-гуру, какими восхищаются поэты и прочие безвкусные люди, а руки настоящие, по большому росту, в меру сильные, способные к обмену пожатий, и все-таки женские. Вообще, без лишних духовных очарований, она была настоящей женщиной, с белыми ровными зубами, крутыми подъемами и безопасными спусками, летом похожей на яблоню, весной на березу, осенью на клен, зимой на елку, во всякое время года -- на сезонный овощ; опускается этакий крепкий кочанок цветной капусты в воду, варится сколько надо, и потом с маслом и мелко поджаренны-ми сухарями, предварительно пропустив одну-две с легкой и не слишком соленой закуской. Иных же, более возвышенных, впечатлений она не производила. И вот, когда он ее встретил и потом на ней женился,-- внезапно произошел в рядовом, земном и пожившем человеке изумительный переворот, который может создать только большая и настоящая любовь. Человек совершенно преобразился, как бы приподнялся на цыпочки. Стала легкой его походка, волосы приобрели блеск, брови загнулись дугами повыше и застыли в радостном удивлении. И хотя он был ниже ее ростом, но стал казаться как бы футляром, в который на обитое бархатом ложе укладывается, все впадины точно заполняя, серебряная золоченая ложка с монограммой, семейная драгоценность. Или как если бы отличный и солидный кожаный с тиснением переплет обнял и не выпускает из объятий новоизданную занимательную книгу с золотым обрезом -- приятно развернуть, причем листы в обрезе еще слипаются, и опять ревниво захлопнуть, то подержать перед собой на столе, то поставить на полку и любоваться хорошо оттиснутыми буквами на корешке и выпуклостями, прикрывающими сшивку, ощущая эту книгу собственной и любимой. Или погрузить зубы в свежее и сочное яблоко и держать, не сразу откусывая и наслаждаясь ароматным холодком и предвкушая легкий хруст белоснежного откола, внутри же ни единой червоточины, а только в блестящих чешуйчатых кроватках молочные зернышки, которые можно, тоже раскусив, проглотить с великим удовольствием, и так съедать по яблочку каждое утро и каждый вечер, никогда не пресыщаясь, но чувствуя нарастающее здоровье и постоянную свежесть во рту.Но, конечно, никаким уподоблением не передашь человеческого полного счастья от необычайной удачи жизненного шага, столь важного и ответственного. Что такое любовь? Любовь -- это когда любимый чихает в соседней комнате, и вся кварти-ра, весь дом, вся страна и весь мир наполняются музыкой, из-за облаков выходит солнце, птицы голосят неугомонно, журчат ручейки, все кругом заляпано необыкновенными цветами, рот от улыбки растягивается до висков и хочется повизгивать от накатившего волною счастья. Любовь -- это шутливо прокатившийся мимо блестящий шарик, за которым нужно гнаться, забыв и о возрасте, и о солидности, и о брюшке, и о мозоли, детски хихикая, спотыкаясь, прыгая через клумбу, через куст, через речку и Эйфелеву башню, умоляя шарик немножко обождать, чтобы наконец, догнав его, броситься на него всем телом, а он выскользнул, щелкнул по носу и уже катится дальше, вертясь и сверкая, дразня и заманивая к черту на кулички, в страну неугасимых желаний. Любовь -- это свежеоструганная палочка, стопа чистой бумаги, свистулька из вишневой ветки, сотовый мед, венецианская стекляшка, выдутая на острове Бурано, свет через прорезанное в ставне сердечко, вскрывшийся в апреле лед на рыбной реке, корректура первой книги, шкурка черно-бурой лисицы, отчаянный "морской житель" на былом московском вербном рынке, в потолок хлопнувшая пробка, звон бубенчика или детский барабан. И еще любовь -- это волны дыхания, сжатые плечи, мурашки по коже, прилив-отлив, низким облаком отраженный колокольный звон. И наконец любовь -- это ты и я или даже только ты, всех прочих -- долой,-- и опускается железный занавес шелковым покровом. Именно так он и полюбил, с головы до ног омытый, выскобленный, обновленный мочалкой влюбленности, скребком любви, зубилом и напильником необычайных открытий. Мир, в котором раньше было только несколько знакомых улочек с рестораном, мясной, зеленной лавочкой, со службой, театром и газетным киоском, а люди ходили надоело знакомые, достоинством на три с плюсом,-- вдруг этот мир осветился и наполнился висячими садами и приветливыми рожами, поющими осанну той, которая в центре и от которой многоцветным бисером во все стороны идет неистовое сияние. Она идет, покачиваясь, с венчиком на голове,-- и ряды старых и новых домов расступаются, почтительно склоняя крыши и давая ей широкую дорогу. Она взглянула -- и тучи светлых елочных ангелочков облепляют глаза, шеберстят в волосах крылышками, шабаршат в карманах, как заобойные тараканы, шебалшат в уши свои разные ангельские благоглупости, розовыми культяпками хлюпают по губам, весело тюрюкая и тюлюлюкая певучие радости. Она заговорила -- и сто пчел в куполе цветущей липы переклика-ются с арфой, по струнам которой скачут кузнечики, кобылки, коньки и прузики, пел бы и соловей, да он днем молчит. Может быть, и нет в ее словах никакого такого и этакого смысла, ни Сократа, ни Платона, ни даже Владимира Соловьева, а просто о том, куда мы пойдем в воскресе-нье, и еще что-нибудь съестное, но звук милый из милых губ со знакомыми уголками, вместе грешили и не каемся, и уж ты говори не говори, дело не в том, и не это самое главное, под бровями глаза, в глазах дневная заслоночка, а что за ней, то никого не касается, а слова только для обычая, как для обычая застегивается ненужная пуговка и ходим мы на задних ногах. Кто понимает -- его счастье, а беспонятному этого, конечно, не втолкуешь. И даже если он ошибался,-- такую ошибку можно любому пожелать. Я забыл прибавить, что любовь, это -- когда человек рисует с натуры, и рисует он телеграфный столб, на столбе галка, а на бумаге райская птица в Семирамидином саду кушает миндаль. И надоел райской птице художник даже до чрезвычайности, и миндалем она объелась, и хочется ей чего-нибудь менее торжественного и поновее, и ищет ее куриный мозг положительных знаний. Ему же, пишущему всякое слово с прописной буквы, даже эти ее коварные поиски кажутся откровением и сладкой пастилой: будь счастлив твой каждый шаг, и каждая твоя улыбка, даже в сторону, будь благословенна! Потому что любовь -- это крепкая вера, священное писание, незыблемый и нетленный гранит, уровень и отвес, в гимназические годы осиянно воспринятая тригонометрия, в которой ошибки не бывает. И так человек из серенькой нашей жизни выгадал и выкроил два ярких и полновесных года, в каждом году сто лет. Большим шестигранным карандашом зачеркнул в бухгалтерии своей молодости скучные цифришки случайных и банальных увлечений, попытки карабканья на скользкий столб с призовым подарком наверху, и проигрышные дни забот о житейском благополучии, и кожаное кресло солидного одиночества, и вообще все, что предшествовало его неожиданному последнему шагу, сдаче в сладкий плен удвоенного бытия. И, нужно сказать, он действительно выиграл, и не на мелок, а в звонкой монете, которую не копил, а тратил щедрой и счастливой рукой. Будь благословенна доверчивая любовь, солнцем опаляющая зренье, тканой парчой закрывающая нищенские лохмотья, утюгом разглаживающая морщины, в говор струн превращающая шипенье змеи! Осанна! Когда же он узнал,-- горе тебе, усмешка друзей и проклятый теткин язык! -- почему и куда, озабоченно захватив сумочку и меж двух бровей, бровей столь любимых, пристроив складочку хлопотливого неудовольствия, уходит дважды в неделю в половине пятого,-- когда он узнал это внезапно, решительно и точно,-- ухнуло дальнобойное орудие, с горы скатился обломок скалы, лопнула оболочка распухшего, от любви глянцевитого сердца, и он умер, не успев сложить руки крестиком и пристроить на лбу обычаем установленный венчик И он лежал, крестом прилипнув к земле, пока прилетевший из неподалеку ангел, пощупав пульс, не записал его номерок, прибавив на полях расчетной книжки: "Вот что такое любовь!"

В новогоднюю ночь старый Волк особенно остро почувствовал
свое одиночество. Увязая в снегу, продираясь сквозь цепкие
елки, он брел по лесу и размышлял о жизни.
Да, ему никогда не везло. Самые лучшие куски у него
выхватывали из-под носа другие. Волчица -- и та оставила его,
потому что он мало приносил зайцев.
Эти зайцы, сколько из-за них неприятностей! У кого их
много -- перед теми все на задних лапах стоят, а у кого мало...
Да, в волчьем мире зайцы решают все.
Елки, елки... "Елки-палки, -- думал Волк, -- когда же все
это кончится? Никуда не денешься от этих елок, хоть из лесу
беги!"
И вдруг... Волк присел на хвост, протер глаза: неужели
правда? Под елкой сидит самый настоятший, самый живой заяц. Он
сидит, задрав голову, и смотрит куда-то вверх, и глаза его
горят так, словно ему там невесть что показывают.
"Интересно, что он там увидел? -- подумал Волк. -- Дай-ка
и я погляжу". И он поднял глаза на елку.
Сколько елок видел он на своем веку, но такой ему видеть
не приходилось. Она вся искрилась снежинками, переливалась
лунным светом, и казалось, что ее специально убрали к
празднику, хотя на най не было ни одной елочной игрушки.
-- Елки-палки! -- сказал Волк и замер с открытым ртом.
Бывает же на свете такое чудо! Посмотришь на него -- и
чувствуешь, как у тебя внутри что-то переворачивается -- не в
желудке, нет, а повыше. И уже ничего не хочется -- только
сидеть и смотреть.
Так и сидели они рядышком -- Заяц и Волк -- под
новогодней елкой, и смотрели на нее, и внутри у них что-то
переворачивалось.
И Заяц впервые подумал, что есть на свете кое-что
посильнее волков, а Волк подумал, что, елки-палки, честно
говоря, ведь не в зайцах счастье...

Откровенно говоря ничего конкретного в голову не приходит,хаотичные мысли,мысли и ощущения...
Хорошо,но сложно,все складывается не так.
Да и что хорошего?

Я разучилась писать,это не может не радовать...))

Ты просыпаешся.Утро,солнечное и дерзкое наполняет собой все пространство,каждая мелочь преобретает значение,становится теплой и радужной,ты чувствуешь как это утро спускается по твоему плечу солнечным зайчиком...Поднимаешь голову и тихонько открываешь глаза,боясь спугнуть и развеять такую чудесную сказку...
Он.Тихий и таинственный,уже не чужой,но и родным назвать сложно,более ценный,чем все то,что ты умела ценить,так близко что хочется вжаться в него так,чтобы ближе уже некуда,вдыхать запах его тела,целовать каждую клеточку и ликовать,и слушать его"Доброе утро",а потом выдохнуть и молчать о том что ждала этого кажется пол жизни...




...С.Ч.А.С.Т.Ь.Е...

-когда идешь по улице и улыбаешся своим мыслям,и тебе так сладко-сладко,что даже тот факт,что ты идешь туда куда не хочешь не может испортить тебе настроение.мысли греют...
-не слышишь обращающихся к тебе людей,а тех которые тебя просто окружают и подавно...
-мир окрашивается в яркие цвета и все в нем наполняется каким-то таинственным смыслом...
-мечтаешь о мелочах,и даже не получая их,радуешся уже чему-то новому...
-находишь в старой музыке новые смысли,которые со временем конечно же сотруться))...
-веришь в чудо...
-пересматриваешь романтические комедии,даже если всю жизнь считала их банальными...
-уходишь в себя от случайной красивой ноты...
-закрываешь глаза и не хватает воздуха,а внутри тебя невидимые музыканты играют музыку прямо на твоей душе...
-влюбляешся в нее снова и снова...
-живешь только отложившимися в памяти и сердце ощущениями...
-cмотришь на все со стороны наблюдателя...
-заново учишся любить небо,звезды,море,песок и всякую другую избитую чепуху)...
-больше всего на свете не хочешь признавать невозможность того,о чем грезишь...
-и еще ТАК много всего того,что я просто не смогу опубликовать))...

He wants to die in a lake in Geneva, the mountains can cover the shape of his nose
He wants to die where nobody can see him but the beauty of his death will carry on so
I dont believe him


He greets me with kisses when good days deceive him and sometimes with scorn and sometimes I believe him
And sometimes I'm convinced my friends think I am crazy, get scared and call him but he's usually hazy

By one in the morning day is not ended,
by two he is scared and sleep is no friend,
and by four he will drink but cannot feel it, sleep will not come because sleep does not will it and I dont believe him
Morning is mocking me

I'll wander the streets avoiding them eats until the ring on my finger slips to the ground
A gift to the gutter, a gift to the city the veins of which have broken me down
And I dont believe him, morning is mocking me

Oh the gods that he believes never fail to amaze me
He believes in the love of his god of all things, but I find him wrapped up in all manner of sins
The drugs that deceive him and the girls that believe him
I can't control you I dont know you well, these are the reasons I think that you're ill
I can't control you I dont know you well, these are the reasons I think that you're ill

And since lots have we parted and loss that I saw him and down by a river silent and morning was mocking us. Blood hit the sky
I was just happy, my manic and I
He couldn't see me the sun was in his eyes and birds were singing to calm us down. And birds were singing to calm us down
And I'm sorry young man, I cannot be your friend. I don't believe in a fairytale end. I dont keep my head up all of the time
I find it dull when my heart meets my mind
And I hardly know you I think I can tell, these are the reasons I think that we're ill
And I hardly know you I think I can tell, these are the reasons I think that I'm ill
And the gods that he believes never fail to disappoint me
And the gods that he believes never fail to disappoint me
My happy man my manic and I have no plans to move on
The birds are singing to calm us down
And birds are singing to calm us down

C ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!

Глупо говорить,что жизнь несправедливая штука
наверняка это МЫ делаем что-то не так.
Но рано или поздно хочется задать себе вопрос"за что?"
и это при всем здравомыслии,возможно фиктивном,но все же,понимании жизни,оптимизме,искренней улыбке и прочее...
давать советы-дело пустяковое,все елементарно и как на ладони,но вот когда тебя изнутри давят бетонные стены,сильно не посмеешся.
да,я по натуре человек нервный,неуравновешенный психически и отношение к жизни у меня местами параноидальное,но ничего,живу же как-то!
и вот наступил момент,когда что-то надломилось.выход ты вроде знаешь,проблем существенных вроде нет,но есть человек,которого любить нельзя,нельзя и точка,даже если это твоя судьба.а ты любишь.
молча,но любишь.
что делать?не знаю,есть вопросы на которые ответа не придумают никогда.потому что этим вопросом задаются все.
парадоксально,но факт.

СВИТЕР
Когда мы с мишей учились в шестом классе, к нам привели Стаса. Человеком он был нихуя неадекватным, но вроде как не по своей вине. Страдал он от какого-то там отклонения типа нарколепсии (когда люди засыпают неожиданно), тока он не засыпал, а залипал. Наглухо причём. То исть сначала он во што-то фтыкал, а потом ни стого, ни с сего стопарился и пускал слюну. Приходил в себя только после того, как весь класс с криками "зырьте, ребза, у ебаната апять боторейки сели!" начинал отвешивать ему подзатыльники под затылок и подсрачники под сраку. За глаза ево называли дурачком, но говорить такое в лицо было как-то оскорбительно, поэтому обозвали стасика нейтрально - писюном.

Скоро в школе появилась и писюнова мама, которая почему-то слёту записала нас с мишей в писюновские друзья и много чё нам про нево поведала. Оказалось был целый список вещей - типа "цыклично движущихся блять объектов" и "изображений с яркой цветовой гаммой", - которые писюну нежелательно было наблюдать вапще, а то была опасность впасть в канкретна долговременный ступор или хуйвознаит чего ещё. Остаток того учебного дня миша провёл в тщетных потугах ввести писюна в кому - он ходил вокруг него кругами, изображая циклично двигающийся объект, а через равные промежутки времени вертел у того перед ебалом цветными карандашами, изображая яркую цветовую гамму. Периодически пристально смотрел в глаза. Хуй там. Писюн не поддавался.

После уроков мы втроём уже стояли в раздевалке. Раздосадованный такими несрастухами миша сурово, как блять берия, натягивал на себя свой любимый чудо-свитер, апогей суканах пост-модернизма, привезённый из каково-то Чуркистана. Это сейчас, с высоты, тыксызыть, своего опыта, я понимаю, што на етом предмете одежды силами таджикских ткачей, по совместительству наркоманов и дальтоников, художественными срецтвами был изображён героиновый приход, но в ту пору мы были свято уверены, што это пять зелёных всадников ловют чёрную рыбу в красном поле под палящим фиолетовым солнцем. Всякий раз, когда миша надевал ету паранойу, превращаясь в сплошное красно-фиолетовое пятно, у меня возникало навящивое желание обхватив голову руками бечь нахуй проч с криками типа "Нет! Нет! Только не мой мозг, ёбаные пришельцы!". Стоило мише выйти в етом свитере на улицу, как прохожие начинали шарахаццо в стороны, забывая о чём тока што думали, маленькие дети принимались плакать, а молодые барышни - обильно менструировать. У меня лично, как и у некоторых наших знакомых, свитер вызывал приступы тошноты и головокружения, поетому я старался смотреть по возможности в пол. То исть, как вы панимаити, на блёкло-сером раздевалочном фоне мишин свитер нихуёво выделялся. Да хули там, скажу больше - не существует в природе вапще такого фона, на котором этот ебучий аксессуар не выделялся бы нах. Хотя если вы блять нароете где-нить летающую тарелку с агромной надписью ЗЕМЛЯНЕ!МЫ ПРИШЛИ С МИРОМ! - то можете смело, одев мишин свитер, встать рядом - такие весчи идеально суканах дополняют друк друга.

Красное пятно блякнуло што-то вроде "щасливо, пацаны" и уплыло в сторону выхода. Оторвав глаза от пола, я увидел писюна. У писюна было такое ебало, как будто он всю сука ночь ловил чорную рыбу с зелёными всадниками и теперь стоял передо мной типа заёбанный - с подкашивающимися ногами, отклянченой губой и тупым взглядом. В тот раз он залип основательно, я ево минут 15 откачивал. Мише сказал сжечь свитер нахуй.

ДУСЯ
Была у писюна кошка, звали Дусей. Дуся была нещадно пезданутое жывотное - въёбывалась с разбегу в стены, промахивалась нахуй мимо миски с молоком харей в пол, корчила непанятные ебала. Дусей, хстати, она была чиста формально, паскольку отзывалась и на Дусю, и на Васю с Петей, и на "пошла на хуй". В общем Дуся была не жилец палюбому - каску у неё снесло при рождении, и по законам природы она должна была скопытицца фпезду ещё в раннем децтве, когда вместо титьки тыкалась еблищем маме в сраку - но тут блять в планы естественнаго отбора вмешался известный гринписовец писюн. Дефективную Дусю он нарыл на какой-та памойке и припёр, естесна, в дом - ето паходу был ваще последний раз, когда писюн полноценно держал лохматую бестию в руках, патаму как, когда Дуся подросла и превратилась в трёхцветную лопоухо-косоглазую паибень, она начала двигацца и хуй ты её поймаешь блять. Двигалась Дуся оченно резво - создавалось впечатление што даже срала на ходу, а если задерживалась в адном месте больше десьти сикунд, значит либо спала, либо отъехала нахуй. Ну или задумалась - периодически с ней случались кратковременные приступы спокойствия: она ни с таво, ни с сево замирала, таращила косые банки в неизвесном направлении и напряжённо ожидала в какое полушарие ёбнет моча на етот раз - ну и в зависимости от результата через полторы секунды начинала отчаянно щемицца либо влево, либо вправо, затем обычно въёбывалась жбаном в стену, отскочив сломя голову хуярила в противоположную сторону, въёбывалась в дверь и ахуев от такого обилия препяцтвий начинала щемицца вверх па шторам. Там, где-нить сука под паталком вдруг опять замирала с таким ебалом типа "во, бля… где ето я?..", снова задумывалась, неожиданно пукала, с перепугу въёбывалась тыквой в багету, падала сракой на подоконник и по новой начинала гонзать по жилплощади - шерсть дыбом, глаза на выкате блять. Мне думаецца, што именно так выглядел бы кошачий вариант гибрида Алины Кабаевой и Жанны сука Агузаровой. Наблюдая такую поеботу, миша неоднократно говорил писюну, типа "писюн, она у тебя походу слепая ваще…" "Да не, не… - успокаивал себя писюн - проста ёбнутая."

Поначалу дусина движуха вызывала у меня дезориентацию и приступы марской болезни, а миша её ваще боялся и не любил совсем. Потомушто один раз, нихуя неразглядев Дусю на фоне писюновского ковра (связанного наверно тем же дальтоником, который мише свитер красный захуярил), миша наступил на ейный ебальник, а поскольку Дуся пачимуто мяукать не умела нихера, издавая заместо етого какие-то кряхтяще-пердящие гортанные звуки на манер тувинских духовых инструментов, она со всей своей кошачей пезданутости начала сцука страшным тувинским голосом орать - я, чесно признаюсь, малёха припустил жыдким в трусники, а вот 12-ти летний миша впервые в своей жызни схватился за серце, а когда отошёл, начал Дусю ненавидить лютой ненавистью.

И вот однажды, когда писюн в очередной раз ушёл посрать и залип в толчке на полчаса, разглядывая в унитазе чудные какашные узоры, мы с мишей остались тупить в писюновской комнате в два рыла. Тут я обратил внимание, што Дуся заговорщицки выглядывает из-за кресла и щуря один глаз палит в мишину сторону. Я мише ето дело показал и только хотел уже чё-то по этому поводу пиздануть, как вдруг миша, внук ворошиловского стрелка, нихуя не растерявшись, мощным вдохом собрал все плескавшиеся в голове сопли (грамм думаю 200, не меньше - зима была) и смачно с присвистом форчманул Дусе прям в летсо. Я даже растерялся как-то. Дуся пролетела всего-то метра полтора, зато с такими выебами, што Алине Кабаевой и не снилось нах.

Через пару дней Дуся начала по-маленьку облазить. Писюн говорил што ето на нервной почве, но мы-то с мишей знали, што после такого заряда гайморита в голову ваще не жывут - так што ей ещё повезло, можно сказать.

А писюновская мама походу стреманулась, што кошке настает постепенный пездец и купила писюну на замену большова такого хуйпойми африканского попугая по кличке Розелло нах. Продавец её пролечил што Розелло пездец какой умный и говорящий, схватывает типа всё на лету, хуй заткнёшь. Но Розелло почему-то оказался на редкость тупым ебланом. В течение недели мы с мишей учили его говорить одно единственное слово "писюн". День изо дня мы ебли ему мозг часа наверна по два, штоб не спизднуть, "… писюн, писюн, писюн,… говори сука ебаная - писюн, писюн… вот веть педораз… писюн, писюн" - ну и в таком духе; под конец даже нещасная облезлая Дуся, не выдержав такова напора, корча ебало и заикаясь начала гудеть што-то подозрительно напоминающее слово "писюн", лишь бы мы заткнулись нахуй. А Розелле хоть бы хуй - сидел в углу клетки, таращил полные непонимания глаза и обильно серил.

Миша уже хотел писюна разачаравать, типа "писюн, он у тебя походу глухой ваще.", но как выяснилось, Розелло был нихуя не глухой, а даже савсем наоборот. Всё это время хитрый пернатый слушал… набирался, тыксызыть, сеансу. Через пару недель етот пидар выдал всё - и "писюн", и "сука ебаная", и "педораз" с "мудаком", и ещё целый ряд окологинекологических терминов, смысл которых я узнал только несколько лет спустя. Писюн с мамой были в шоке канешна. И веть, што характерно, не наебал продавец - действительно хуй заткнёшь. В качестве бесплатного дополнения к выученным словам Розелло научился кряхтеть, пердеть, лихо подражать звуку проезжающего трамвая и звонко посвистывать. Причём делал он ето, походу, круглосуточно, потому как писюн приходил в школу с таким помятым видом, как будто всю ночь катался на трамвае в шумной компании милицейских свистков. К тому же, по ево словам, Дуся сильно нервничала.

А Дуся на самом деле сходила нахуй с ума. То исть она и так была припизднута нехуёво, но с появлением Розеллы её стали покидать последние остатки разума. Если раньше Дуся слушала тока то, што пиздят голоса в ейной голове, то теперь к этой неебической толпе добавился и левитан с крыльями, который походу наглухо забивал Дусе все сигналы с Марса. Ну и в один прекрасный день мы с мишей стали свидетелями таво, как Дуся, чуйствуя видимо близкую кончину от помутнения рассудка, решила напоследок во што бы то ни стало вточить говорящего окорока. Сам Розелло к тому моменту времени уже надрочился открывать клетку изнутри и по-хозяйски вылазить на крышу подышать воздухом, причём проделывал всё это не прекращая пездеть ни на секунду ваще. С крыши своей клетки Розелло как козырной страус выглядывал в окно, обсуждал сам с собой последние новости и попутно подслушивал всякие гадости штоб вечером опять ошарашить писюновскую маму очередным хитровыебанным матюком. Улучив один из таких моментов, потерявшая всякую надежду, окончательно охуевшая Дуся, изо всех сил стараясь не палицца, полезла ёпт за добычей на клетку. Выкатив фары от волнения и еле сдерживая метеоризьм, Дуся приблизилась к Розеллу вплотную и застыла. Всё, - подумали мы с мишей, - пезда рулю… Но в етот момент Розелло медленно повернулся, и, увидев перед ебалом такую хуйню (Дуся бешено вращала глазами и мелко тряслась), оценил апстанофку, неспешно так прицелился и как заправский скотобой уебал Дусе клювом прям промеж ухоф. Тюк, блять… Досмотрев как Дуся ссыпалась на половичок, Розелло звонко присвистнул и продолжил пездеть.

Все остались жывы вопщим. Не знаю, што за нервные центры в кошачьей голове поразил удар африканскаво Розеллы, но облазить после етого инцидента Дуся перестала. Зато начала жрать своё гавно, наводя ужас на домочаццев.

Наконец-то!наконец-то мне хочется выговориться!!!
значит еще не все потеряно...
2 случаю.и 2 из самого сердца...
в моей маленькой жизни было не мало моментов,которые оставили яркий след.но вот есть одна проблема,как говорил один мой знакомый-разница между взрослыми и детьмы в том,что детство-это больше чем радуга,а все что после-это оттенки серого...
с каждым годом мы черствеем.я в этом убедилась.дело не в том,что мы плохие,нас ломает,ломает жизнь,обстоятельства...вот и все.
но вот лично для меня август месяц был положительно самым красочным.
1.
16 августа.я весь день хожу как потерянная и усиленно пытаюсь убедить всех и себя в том числе,что все нормально,отлично и растояние Одесса-Киев полная фигня...кажется получается...мы ходим по городу,пьем коньяк,на каждом углу ты встречаешь члена какой-нибудь делигации...
все отлично.ты не будешь скучать!
...а потом вдруг ты видишь знакомый поезд,тебя кто-то обнимает,а ты ничего не понимаешь.зачем сильным людям мозги?!
а потом к тебе подходит человек,которого ты в глубине души считаешь самым близким другом,он обнимает тебя,говорит,что он будет скучать,чтобы ты поскорее приезжала,а ты наконец понимашь,что ты стоишь как дура на пероне и плачешь.просто и искренне.
а ты ведь думала,что разучилась плакать...



* * *
если ты когда-нибудь это прочитаешь,знай,что я тебя безумно люблю.надеюсь,что мы так и будем дружить.а на старости лет познакомим наших внуков)))

2.25 августа.
ты сидишь на крыше.на очень красивой крыше.глубокой-глубокой ночью.ты видишь город,как горит это чертово"Укр золото".улицы,соборы,и тысячи огней.правда красиво?безумно,но в какой-то момент ты понимаешь,что это не главное.то есть да,это важно и это создает определенный фон,но есть что-то меленькое,непонятное,чуть живое,что трогает тебя гараздо больше.
но ты конечно же пытаешся быть реалисткой:"это на смену погоды"
конечно на смену погоды!разве может человек просто чувствовать?какой абсурд!

рядом с тобой сидит человек.Человек.очень непростой человек.он создает впечатление личности.Личности с большой буквы и ты всю жизнь думала,что он слишком отдален от мирских проблем,короче,что он просто тюфяк,такой супер-человек.пуленепробиваемый,что называется.
ты боишся с ним говорить,потому что в его глазах читаешь все.и тебе от этого очень не по себе.
а еще потому,что в его жизни наступил переломный момент.тебе постоянно кажется,что он весь в своих проблемах,и хоть он и говорит,что это счастье быть здесь,но тебе все равно кажется,что он где-то очень далеко.
и ты снова молчишь.
он целует тебя и ты думаешь:"Господи!да со мной это происходит каждый день.какие же они все одинаковые..."но потом что-то меняется...ты смотришь в его глаза,видишь в них то,что он почему-то за тебя отвечает.моментально начинаешь чувствовать себя слабой и ловишь себя на том,что по щекам у тебя текут слезы.слезы маленькой девочки.ну вот зачем?а?потому что ты привыкла быть самостоятельной,независимой ну и т.д.
а тут...тебя увидили просто девушкой,а ты...
ты не смогла играть.



* * *
я хочу сказать спасибо этим людям.я часто о вас думаю...


* * *
Жорик,Стасик,Андрей,Аркаша,Игорь,Наташа,Аля,Костя-это было незабываемо.(в дополнение к этому и предыдущему посту)

Учусь ценить то,что имею,а имею я,как оказалось,не так уж и мало.
Спасибо всем кто был со мной последние 3 дня-я еще долго не забуду эти выходные.
пост,неопубликованный в понедельник...

у меня едет крыша-жутко хочу жить в Киеве!жутко хочу поступить в Шевченко!жутко хочу на бюджет!жутко хочу быть просто нефором!жутко заебали реперы и аренбишники,гламурные бляди,пафос и все в этом роде...жутко не хочу в свою гребаную гимназию!самый настоящий улий тупых,невозможно тупых сплетников!жутко соскучилась по всем вам...
* * *
вчера была в "Выходе"; для киевлян-это такое арт-кафе,встретила пол одесской делигации.была я там кстати с Исаковым.все просто супер,только как-то грустно от ощущения того,что все вместе мы встретимся только через год,и то вопрос кто поедет,а кто нет...
* * *
это ж сколько надо денег чтобы снимать в Киеве квартиру,платить за обучение(на сколько я знаю на бюджет в Шевченко берут только киевлян),покупать себе хоть какие-то вещи,книги и нормально питаться?!
Вопрос...

Кошка московская (Ночные снайперы)

кошка хочет курить
у кошки намокли уши
кошка хочет скулить
ей как и собаке хоть кто-то да нужен
над кошкой плывут облака
московские звезды щекочут лапы
хотя бы немного молока
и можно быть сильной, но нужно быть слабой!

* * *

кошка не пишет стихи
а дамские штучки как фига в кармане
кошке плевать на духи
она хорошеет
с годами!

Я подойду к тебе незаметно, ты
Не увидишь моего лица.
Я не отвечу на твои вопросы, наяву
Не слышно моего голоса.
Я сделаю тебя счастливым и заставлю тебя страдать.
Твои глаза горят ярче солнца…
Я…дороже золота!

* * *

Мари и ангел

Жила-была Мари. Как-то к ней прилетел ангел и сказал:
— Я хочу, чтобы ты была счастливой. Что я могу для тебя сделать?
— Когда мне исполнится 20 лет, я хочу встретить Ганса. И чтобы у Ганса были длинные волосы. И чтобы он умел играть на гитаре. И чтобы у нас было четверо детей, и все — девочки.

Когда Мари исполнилось 18, она встретила Ганса. У Ганса были длинные волосы, но он не умел играть на гитаре. У них родились четыре мальчика, и все они любили футбол.
Как-то к Мари снова прилетел ангел. Она сказала:
— Зачем ты спрашивал, чего я хочу, если ты не исполнил моих желаний.
— Но ведь и ты не исполнила моё желание, — печально ответил ангел.
— Какое?
— Я ведь просил тебя быть счастливой.

* * *